Записывая в сознание

26 января 2010
от

Фрагмент книги Эрика Дэвиса.Дэвис, Э. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху / Э. Дэвис; пер. с англ. С. Кормильцсва, Е.Бачининой, В.Харитонова. — Екатеринбург: Ультра. Культура, 2008. — 480 с. — (Philosophia). — ISBN 978-5-9681-0127-3

Хотя Гермес Трисмегист был прославлен за свое инженерное мастерство, техномагия этого мудреца распространялась и на более бесплотные области — человеческое сознание. В платоновском диалоге «Федр», например, Сократ рассказывает короткую, но захватывающую историю о Тоте, египетском боге магии и изобретательства, том самом, который в александрийском сознании мутировал в Трисмегиста. Однажды, рассказывает Сократ, Тот пришел к царю Тамузу с предложением нового techne: письма. Подарив эту технологию царю, Тот надеялся распространить ее чудесную силу на весь египетский народ. Он обещал Тамузу, что его новое изобретение не только улучшит память, но и разовьет мудрость. Тамуз подробно рассмотрел предложение, взвесил все «за» и «против» этого апгрейда коммуникационных способностей. В результате царь отверг подарок, сказав, что его людям будет лучше без новинки. И между строк повествования совершенно ясно видно, что Сократ и Платон с ним соглашаются.

Перед тем как мы рассмотрим причины царского отказа, нужно заявить так громко, как это только возможно: письмо — это машина. На протяжении эонов человеческие существа изобретали разнообразнейшие системы визуального кодирования языка и мысли, и эти пиктограммы, идеограммы и алфавиты записывались и воспроизводились с использованием широкого спектра вторичных приспособлений — чернил, папируса, пергамента, переплетенных кодексов, деревянных дощечек, механических печатных прессов, рекламных щитов, фотокопирующих машин и экранов электронных компьютеров. Материальная история письма — это настоящая технологическая сага.

Хотя письмо стало наиболее общим местом всех информационных технологий, оно во многих смыслах остается магическим действием. Попав под пытливый взгляд обученного человека, фигурки, нацарапанные на поверхности объектов, непроизвольно переправляются прямо в мозг, принося в него звуки, смыслы и данные. В действительности очень сложно специально смотреть на страницу с текстом на знакомом языке и при этом не начать автоматически читать его. Экофилософ Дэвид Эб-рам отмечает, что точно так же, как старейшина племени зуни фокусирует свой взгляд на кактусе и слышит, как сочное растение начинает говорить с ней, так и мы слышим голоса, льющиеся из наших алфавитов. «Это форма анимизма, которую мы принимаем как должное, но это тем не менее анимизм — такой же таинственный, как общение с говорящим камнем»12. Мы забываем об этой тайне по той же причине, по которой мы забываем, что письмо — это технология: мы так тщательно впитали эту машину в серое вещество своего мозга, что стало чрезвычайно тяжело определить, где кончается письмо и начинается собственно сознание. Уолтер Онг замечает в своей книге «Устная и письменная традиции»: «Письмо больше, чем какое-либо другое изобретение, преобразовало человеческое сознание»13.

Царь Тамуз решил, что его подданным будет лучше без этого преобразования. Предвосхитив замечание Маршалла Маклюэна о том, что новые технологии отбирают у нас ровно столько же, сколько дают, Тамуз понимал, что письмо в конечном итоге разрушит память, сделав ее зависимой от внешних средств. Если сравнивать воспоминания современного человека с великими бардами былого, едва ли мы оспорим его. Более важным является то, что Тамуз боялся, что письмо размоет устный контекст обучения, позволив знанию просочиться из замкнутой системы «учитель — ученик» и попасть в руки неподготовленного. Потребители книг будут подражать мудрецам, распространяя поверхностную подделку вместо сути.

Нет ни грана иронии в том, что Платон молчаливо поддерживает Тамуза, и вы можете найти «Федра» в философской секции вашего местного книжного магазина. Множество ученых продемонстрировали, что сама философия Платона — эта архитектура, в некотором смысле до сих пор содержащаяся в чертеже западных систем мысли и вдохновлявшая авторов большей части мистических традиций, с которыми мы встретимся по ходу этой книги, — была продуктом сознания, глубоко перестроенного под влиянием технологии письма. Разум Платона был отмечен печатью алфавита, буквы которого — самые могущественные зарубки на древе технологии.

Алфавит возник не на пустом месте. Ко времени его изобретения, приблизительно в XV веке до н. э., люди уже тысячелетиями пользовались различными формами письма. И если мы примем во внимание семиотическую идею о том, что человеческая мысль рождается среди знаков, начертанных в пространстве, можно сказать, что письмо возникло в тот самый момент, когда мы уже с полным основанием могли бы говорить о сознании наших маленьких волосатых предшественников как о человеческом. Но даже в соответствии с этим сценарием первые люди не были первыми, кто высек знаки на челе природы. Сама природа предоставила нам примеры первого текста: полет птичьей стаи, скелет, отпечаток лапы зверя уже наделены и оживлены смыслом. С развитием воображения мы начали воспроизводить то, что увидели, рисовать отдельные предметы и узоры на стенах пещер и скалах. Эти изображения были виртуальными следами мира, который повсюду поглощал нас, и в конечном счете эти следы развились в пиктографическое письмо, картинки, предшествовавшие иероглифам.

Не все из ранних служебных символов человечества были чувственным визуальным отражением окружающего мира. Натуралистические изображения, созданные палеолитическими людьми, часто чередовались с совершенно абстрактными образами. Примерно 20 000 лет назад, когда люди впервые начали изготовлять пузатые фигурки богинь, в Южной Европе стали появляться странные палочки. Сделанные из кости или рога, эти палочки были снабжены канавками и похожими на точки углублениями. Хотя эти нарезки никогда не считались письмом, они, по-видимому, представляют собой дискретную цифровую систему кодирования данных. В конце концов кто-то откопал палочку, подтверждающую это предположение: шестьдесят отметок на кости функционировали как лунный календарь, охватывающий период семи с половиной месяцев. Хотя палочки были сделаны в эпоху, когда наше сознание вроде бы было заперто в анимистической матрице зачарованной природы, они демонстрируют растущую способность к абстрагированию, символической деятельности и разделению природных токов. Эти лунные палочки, возможно, наша первая информационная технология.

Первое настоящее письмо было напичкано данными. Около 6000 лет назад в храмовых записях Месопотамии появились первые простые пиктограммы. Эти знаки были похожи на вещи, с которыми приходилось иметь дело жрецам, то есть на обыкновенную собственность храма: коров и корзины с зерном. В III тысячелетии до н. э. шумеры ввели в обиход глиняные таблички и тростниковое стило, в результате чего им пришлось обходиться без кривых линий и письмо стало более абстрактным. В тоже время параллельно развивающиеся системы письма, такие как египетские иероглифы, сохраняли визуальную привязку к чувственному миру и были полны изображениями животных, растений и текущей воды. Отчасти по этим причинам египетское письмо сохранило значительную часть анимистической магии, свойственной архаичному восприятию. Подобно многим древним людям, египтяне верили, что имя несет в себе сущность вещи, но они также верили, что эта сверхъестественная сила живет в самих надписях — так что spelling (прочтение слова) по сути равен spell (заклинанию). В одном древнем тексте речь идет о том, что верховный жрец Сетне-Хамваса растворил один из оккультных текстов Тота в пиве, а затем выпил его, чтобы принять в себя мудрость бога.

Хотя раннее письмо было достаточно могущественным для того, чтобы кодировать тщательно проработанные мифы, ему не хватало информационной емкости, чтобы запечатлевать звуки человеческого голоса — эти знаки были немыми, подобно дорожным знакам или иконам. Но в Месопотамии и Египте пиктографическое письмо постепенно стало смешиваться с фонетическими знаками: знаками, которые денотировали звуки разговорного языка, а не просто слова, идеи или предметы. Машина письма начала симулировать человеческую речь. В итоге в XV веке до н. э., за несколько веков до того, как Моисей вывел свой народ из Египта, этот самый народ, семиты, жившие тогда в южном Синае, совершили один из поистине революционных прорывов в истории медиа, который вывел обороты машины письма на новый уровень, подаривший ей могущество и контроль, — уровень фонетической фиксации и визуальной абстракции. Они изобрели алфавит. При помощи ограниченного набора букв алфавит дал возможность схватывать ускользающий поток устной речи (хотя он и позволял первоначально фиксировать только согласные буквы). Алфавит был в высшей степени практичным кодом. Кроме того, что его было легко выучить, он позволял использовать один и тот же набор букв для того, чтобы записывать слова различных языков. Финикийские торговцы, бороздившие Восточное Средиземноморье, сразу поняли удобство алфавита и разнесли эти говорящие закорючки по всему древнему миру, будто вирус. В VIII веке до н. э. финикийские корабли занесли алфавит в Грецию.

Инфекция прогрессировала медленно, и до эпохи Платона алфавит не проникал в элиту общества. Философ, родившийся в 428 году, принадлежал первому поколению мальчиков, которых систематически обучали чтению. Он был просто обречен на то, чтобы создать одно из самых популярных метафизических учений своего времени — учение, которое необратимо повлияло на рационализм, религию и мистицизм западного мира: теорию форм. Платон утверждал, что иной мир существует за границами потока времени и грубой материи, которую мы воспринимаем своими органами чувств. Этот иной мир — чистое и безвременное царство совершенных идей, а вещи чувственного мира, воспринимаемые нами, — всего лишь поблекшие ксерокопии этих идеальных форм. В своей знаменитой аллегории Платон писал, что мы подобны людям, прикованным в пещере спиной к свету. Мы не можем видеть предметы, тени от которых падают на стену перед нами. Вместо этого нам приходится иметь дело с их мерцающими бесплотными отражениями. Цель философа — отвернуться от этих соблазнительных симулякров и жить и думать в согласии с этим умозрительным царством форм, царством подлинного знания, которое открывает себя через работу разума.

В «Предисловии» к Платону ученый Эрик Хэвлок утверждает, что царство форм, возможно, само открылось Платону через посредство алфавита. Хэвлок указывает, что этимологическая основа слова идея, которая также дала нам слово видео, имела значение «вид». Хэвлок считает, что Платон рассматривал свои формы как аналог видимых форм, не просто совершенных фигур геометрии, но видимых форм алфавита. Подобно буквам, платоновские идеи были неподвижны, изолированы и освобождены от теплоты или других вторичных качеств. Они лежали за порогом мира, который можно пощупать. Как отмечает Дэвид Эбрам, «буквы и написанные слова, которые они представляли, не подчинялись росту и распаду, пертурбациям и циклическим изменениям, свойственным прочим видимым вещам; они будто парили в странном, лишенном времени измерении»14. Эбрам также отмечает, что греческий алфавит был первой машиной письма, позволявшей записывать гласные. Этот факт завершил технологическую колонизацию говорящего мира. Абстрактная форма победила запечатленный смысл. Анимизм оракулов, проявившись раз в иероглифах, умер, и греки стали связывать истину с тем, что было вечным, бесплотным и записанным.

Информационная технология может, таким образом, формировать матрицу переворота, совершенного в Греции. Обладая сознанием, частично переформатированным алфавитной грамотностью, греческие философы-рационалисты, последовавшие за Платоном, были способны отделить свои мысли от текучей поверхности материального мира. Природа стала безличным и объективным царством, которое можно препарировать и анализировать для извлечения рациональных и всеобщих законов, основанных на причинно-следственном объяснении. Демокрит, современник Платона, был первым, кто утверждал, что кажущееся целостным полотно космоса соткано из отдельных атомов. Вряд ли является чистым совпадением и то, что Демокрит сравнивал эти атомные структуры со способом составления написанных слов из букв алфавита.

Власть и знание, которые освободил основанный на грамоте рационализм, были необычайными. Они проложили, пусть и опосредованно, путь европейскому триумфу науки и техники. Однако, подобно всем могущественным технологиям, полезный инструмент Тота трансформировал своего пользователя. Ибо, будучи однажды даже отчасти интериоризованной, машина письма стала служить как самым абстрактным, так и наиболее интимным из всех зеркал. Держа это в уме (в буквальном смысле), человеческое «я» может отражать само себя, оттачивая скальпель интроспекции и противопоставляя себя внешнему миру. Маршалл Маклюэн утверждал: «Алфавит разорвал заколдованный круг и разрушил ремонирующую магии родоплеменного мира, превратив цельного человека в агломерат специализированных и психически ущербных индивидуумов, единиц, функционирующих в мире линейного времени и евклидова пространства»15.

Это чувство рационального разделения и отчужденной рефлексии стало доминировать в восприятии и определять опыт существования в качестве индивидуальной человеческой единицы лишь с началом современной эпохи. Маклюэн и другие исследователи полагали, что развитию этого опыта способствовал печатный пресс. В случае с Платоном книжная интроспекция могла пробудить нечто куда более мистическое: его революционную веру в то, что бестелесный дух присутствует внутри «я» и что эта бессмертная искра разума независима от говорящего, дышащего тела. Эту психологию легко понять. Если буквы и записанные слова возносят истины над скоротечным плотским миром и даже сохраняют слова мертвых, то читатель может рассчитывать на то, что его собственный разум принадлежит похожему вневременному царству трансцендентальных сущностей.

Платон не был первым среди греков, кто верил, что бессмертный дух способен покидать нашу смертную плоть. До него и орфики, и пифагорейцы настаивали на том, что люди носят в себе бессмертную, бесконечно реинкарнирующую душу. Это представление они, вероятно, позаимствовали из древней шаманской традиции, которая просочилась в греческий мир из Скифии и Фракии. Обе мистические секты оказали влияние на Платона, но если орфики и пифагорейцы описывали душу туманным языком мифов и символов, то Платон дал этой идее метафизическое и космологическое обоснование, тем самым включив в свой обширный рационалистический проект. В сущности, то обстоятельство, что Платон одновременно принимал как рациональный способ мышления, так и мистицизм, только подчеркивает мысль, проходящую через всю эту книгу: работа разума не может быть так просто отделена от более тонких сфер.

Платон называет эту разумную душу psyche. Она формируется на фоне величественных декораций метафизической карты космоса. Для Платона планета Земля — лишь пыльный фундамент многослойной космологической многоэтажки. В пентхаусе обитают чистые и совершенные формы и именно там рождаются разумные души. Когда мы спускаемся в лифте, чтобы воплотиться, эта бессмертная сущность облекается в инертный мешок жидкостей и костей, который мы волочим по поверхности планеты. Для Платона, как и для мистиков-неоплатоников, которые шли за ним, цель философа заключалась в том, чтобы преодолеть тяготение тела для того, чтобы запустить то, что Иоан Коулиано называет «платоновским космическим челноком». В этом визионерском полете разумная искра поднимается в небеса, где она постигает собственную божественность в мире форм — трансцендентальный вариант старого шаманского погружения в чрево земли.

Метафизическая космология Платона оказала громадное влияние на душу Запада, вдохновляя земные души на трансмутацию в состояние невидимого духа. Ко времени Иисуса, через несколько столетий после смерти философа, трансцендентальный порыв, который Платон смог выразить в философских терминах, уже проявился в суровом и все более презирающим мир духовном темпераменте. Обуреваемые тоской по небесному дому, многие искатели пришли к гностическому варианту бегства от мира, аскетическому укрощению тела или к иномир-ным путешествиям в сфере апокалиптических видений. Самым крайним приверженцам природный мир казался клеткой, хотя Платон и большинство неоплатоников принимали землю как «видимое божество», отражавшее гармонию высших сфер. Однако религиозное «я» поздней античности, по крайней мере во многих своих манифестациях, вставало перед пропастью между вневременными небесами трансцендентного божества и полной демонов грязной лркей, в которой наши тела спариваются, болеют и умирают.

Разумеется, один лишь алфавит не мог быть целиком повинен в этом бинарном ощущении трансцендентального разрыва между земным и божественным. Но, как отмечает филолог Дэвид Поруш, «всякий раз, когда в культуре успешно совершается революция в области кибернетических технологий, значительно расширяющая их пропускную способность, рождаются новые боги». Письменное слово, представляя собой артефакт мира человеческой мысли, а не просто некое тело, вовлеченное в природный круговорот, поднялось на одну ступеньку над природным миром и таким образом встало поперек языческих троп, по которым ходят те, кто живет в окружении анимистических сил и представлений об этом мире (примечательно, что восточные мистические культы уделяли крайне мало внимания текстам). Поруш утверждает, что изобретение фонетического алфавита «почти наверняка впервые сделало идею об абстрактном Боге монотеизма доступной мышлению»16.

Поруш говорит здесь не о Платоне, а о евреях, чье доверие абстрактному пространству еврейского алфавита созвучно религиозной инновации иудаизма, заключающейся в признании одного-единственного Бога, чей закон, хранимый в рассказах и юридических текстах Торы, вызвал у еврейского племени ощущение духовной чуждости по отношению к своим соседям. Именно поэтому Бог спускает исписанные инструкциями скрижали с вершины священной горы и в то же время осркдает воздвижение золотых идолов, поражавших воображение людей, оставшихся внизу. Хотя еврейская религиозная жизнь ограничивалась храмовыми жертвоприношениями и жреческой кастой еще более тысячи лет после этого, священные писания все же стали основой божественного авторитета. Более того, Тора была и остается фетишем, объектом культового поклонения. До сих пор ортодоксальные евреи привязывают tefillin — коробочки с небольшими клочками пергамента с письменами — к своим лбам и рукам во время утренней молитвы.

Вслед за разрушением Второго храма в 70 году н. э., когда жертвоприношения прекратились, а евреи бежали из Палестины, еврейские тексты стали основным полем религиозной активности. В известном смысле Тора заменила Храм, став для еврейского народа зданием из текста, виртуальной родиной. Тогда то, что христиане называют

«Ветхим Заветом», было полностью канонизировано и раввины начали записывать устную Тору, которая переходила из уст в уста в течение столетий и дополняла письменную Тору. Изучение Торы само стало сакральным актом, а экзегетика Талмуда привела к появлению необъятной гипертекстовой литературы, которая позволяла людям регулировать (и обсуждать) каждую сторону своей жизни. (Современные печатные издания Талмуда предвосхитили рождение гипертекстовых технологий, представляя собой тексты со сложной системой перекрестных ссылок, пометок, комментариев, комментариев на комментарии и связок-переходов.) С одной стороны, евреи всегда подчеркивали абсолютный авторитет Священного Писания. Например, во II веке Рабби Ишма-эль повелел переписчикам «быть бдительными в своем занятии, ибо ваша работа — это труд небес. Убавив или прибавив хотя бы одну букву, ты уничтожишь всю вселенную»17. В то же время бесконечные лабиринты талмудических комментариев, танцующих свой диалектический танец между метафорой и буквальным указанием, демонстрировали, что технология слова имманентна меняющемуся социальному миру и никогда не сможет запечатлеть постоянно ускользающий божественный дух. Хотя имя Бога может быть записано, оно непроизносимо (в буквальном смысле) и потому в конечном счете остается непознаваемым.

Работа по интерпретации Торы была божьим даром для евреев, так как этот вид активности был достаточно конкретным для того, чтобы привязать еврея к интерпретирующему сообществу и достаточно беспочвенным, чтобы сопровождать его везде, где бы он ни скитался. «Тора» не только была названием корпуса еврейской традиции, но и служила священным символом, одним из тех, что оказали глубокое влияние на западный мистицизм. В соответствии с «Сефер Йецира», авторитетным мистическим текстом III—VI веков, двадцать две буквы еврейского алфавита вместе с десятью Сефирот, или числовыми сферами, составляют своего рода космическую ДНК. Как гласит текст, «[Бог] начертал их, вырубил их, счел их, взвесил их, поменял их местами и чрез них произвел все, что сотворено, и все, чему быть сотворенным»18. Линия алфавита в мистической мысли, усиленная метафизикой неоплатоников, расцвела впоследствии под именем Каббалы. В XIII веке такие каббалисты, как Авраам Абула-фия, пользовались буквами в качестве предметов для экстатической медитации, переставляя их в своем воображении для того, чтобы испытать восторг от созерцания алфавита, в то время как другие отрабатывали различные техники декодирования, основанные на подстановке и перестановке букв с целью выжать эзотерические смыслы из написаной Торы.

Признавая мистическое разнообразие текста, одновременно делая упор на глубоко человеческой деятельности по комментированию и интерпретации, евреи смогли избежать мироотрицающего, апокалиптического трансцендентализма, который часто был свойствен другой великой религии книги, возникшей на развалинах древнего мира, — христианству. Появившись в религиозном карнавале поздней Римской империи, христианство резко контрастировало с языческими мистери-альными культами, отдавая почетное место тексту. Хотя ранние христиане подчеркивали устную передачу тайны, или kerygma, «благую весть» искупления через Христа, они все же происходили от еврейского корня и с беспрецедентной страстью принимали машину письма. Еще до того, как евангельские истории о Иисусе получили известность, письма апостолов и лидеров ранней церкви имели широкое хождение по зарождающемуся христианскому миру, помогая распространять благую весть, связуя между собой далекие и подвергаемые гонениям общины. Миссия Павла во многом определялась его влиятельной и широко распространенной перепиской, чей бесспорный авторитет, в свою очередь, отчасти основывался на блестящем выборочном цитировании еврейских текстов. С распространением христианской религии верующие стали производить на свет астрономическое число трактатов, посланий, комментариев, проповедей, описаний мученичеств и синодических писем, и эти писания потреблялись со страстью и серьезностью, не имевшей аналогов в языческом мире. Гарри Гэмбл в своем труде «Книги и читатели ранней церкви» пишет: «Для христиан тексты были не развлечением или ненужной роскошью, а инструментами, представляющими существенную важность для жизни христианина»19.

Эти инструменты подчас неожиданно принимают технологическую форму. В эпоху роста христианской церкви огромное большинство еврейских и языческих текстов продолжали фиксировать на папирусных свитках. Но по причинам, которые обсуждаются до сих пор, христиане предпочли кодексы — предметы, в основном похожие на то, что вы держите сейчас в руках. В то время большинство язычников считали кодексы эфемерными книгами для записей, предназначенными для частного и утилитарного использования, а не для литературы. Большинство ученых сходятся на том, что христиане приветствовали новое устройство для хранения данных именно по тем же практическим причинам. Кодексы были экономичными, их было легко переносить с собой из города в город, они всегда были под рукой — удобное свойство, когда вы цитируете Писание для того, чтобы доказать свою точку зрения в проверенной временем манере толкователей Библии.

В отличие от свитков Торы, кодексы никогда не почитались в качестве культового предмета, не почитался и язык, на котором они были написаны, — разговорный греческий, бывший в древнем мире lingua franca, рассматривался в качестве единственного языка Бога*. Христиане были куда более заинтересованы в тексте как в проводнике для логоса, божьего слова и трансцендентального плана. В то же время формат кодекса порождал чисто христианское чувство религиозного авторитета. Гэмбл утверждает, что в результате сведения всей переписки Павла в один том (а христиане начали делать это почти с самого начала) письма, предназначенные отдельным церквям, обрели «широковещательное» качество писания. Когда объем священных текстов вырос, формат кодекса окончательно победил, ибо он служил великолепным образчиком религиозного авторитета. Когда в IV веке появился итоговый вариант Библии, переплетенная книга позволила ортодоксальным компиля-

* Речь идет, конечно, о языке раннехристианских текстов, а не о языке, на котором разговаривал Иисус, то есть арамейском.

горам создать «официальное издание», которое могло нанести удар по всему разнообразию спорных, странных или еретических текстов, особенно по тем, которые ставили под вопрос верховный авторитет только что созданной Римской церкви.

Хотя христианство поощряло неграмотность паствы, эта религия может быть определена архетипом Книги: единственной, универсальной, обладающей решительным началом и взрывной концовкой. Начиная мультимедийными украшениями, сопровождавшими средневековые рукописи, заканчивая рыночным успехом молитвенника и «буквального слова», оглашаемого современными проповедниками, — медиум книги создал христианский религиозный характер, разжигая в читателе желание повелевать и жажду трансцендентного. В отличие от книг евреев, с их бесконечным хитросплетением комментариев и дебатов, технология христианского слова была куда больше связана с непосредственной, прямой передачей информации, с коммуникацией в самом идеализированном и абсолютном смысле этого слова.

Верования, основанные на письменном откровении, приверженцев которого мусульмане называют «людьми книги», настаивают на глубоком различии между духом и буквой. Но реальное действие может заключаться в обратной связи между этими довольно таинственными сферами. Чтение вдохновляет, открывает нам глубины смысла и интерпретации, которые раскрывают «я», даже несмотря на то что эта свобода в конечном счете ограничена рамками текста, читателя и самого повествования. Вопреки убеждениям фундаменталистов, работа с текстом — это сложный открытый процесс, потому что ма-шинерия текста никогда не сможет заключить в себе и проконтролировать все собственные смыслы. Не случайно имя Гермеса звучит в слове герменевтика — названии науки и методологии интерпретации текста, в которой гораздо больше от искусства, чем от науки как таковой. Когда историк религии Мирча Элиаде выражал свое недовольство по поводу того, что «мы обречены узнавать о жизни духа и пробуждаться к ней через посредство книг»20, он не сознавал того, что этот живой дух во многом является духом самих книг. Чтение не может содержать в себе религиозный опыт, но оно определенно может катализировать процесс его получения, и однажды благодаря ему не кто другой, как сам святой Августин, обнаружил, что он наконец обрел Господа.

Знаменитое обращение Августина запечатлено в его «Исповеди», которую часто называют первой настоящей автобиографией. Читая эту книгу, можно ощутить внутреннюю борьбу и тревожную саморефлексию, которой нет в античных текстах. Похоже, что медленная алхимия книжного «я» в итоге дала результат. До своего обращения Августин, по его собственным словам, был страстным приверженцем манихейства, крайне дуалистического варианта гностической религии, которая противопоставляла мир света миру материи. Разочарованный посредственностью манихейских учителей, Августин открыл для себя неоплатонизм, умозрительная духовидче-ская религия которого дала ему мистическое видение «неизменного света» Бога. Томясь по платоновскому преодолению тяготения, Августин тем не менее пришел к выводу, что плоть не может быть преодолена без милости христианского Бога. К сожалению, его гордыня и рано пробудившаяся похоть не давали ему принять ярмо аскетизма Иисуса, и этот конфликт подверг молодого человека глубоким экзистенциальным страданиям.

Однажды, когда его «внутреннее я» почувствовало себя подобно «дому, враждующему с самим собой», Августин упал в саду рядом со своим домом и заработал то, что мы сегодня называем нервным расстройством. Зарыдав, он услышал в отдалении детский голос, поющий один и тот же бессмысленный куплет: «Tolle, lege, tolle, lege» («Возьми и прочти, возьми и прочти»). Восприняв этот куплет как послание Бога, Августин вошел в дом и, прибегнув к популярной в древнем мире разновидности гадания, открыл на случайном месте Послания Павла, и его взгляд произвольно выхватил: «…положись на Господа Иисуса Христа, и не потакай плоти в ее желаниях» (Рим. 13:14). Августин получил избавление. Он родился заново, душа его освободилась от порывов природы благодаря бесплотному посланию книги. Каракули шумерских бюрократов выросли в мистический механизм Слова

Божьего, достаточно могущественного для того, чтобы задевать крупицы внутренней сущности — и доказать, что смиренный инфотехник может со временем подвергнуть сокровенное «я» перезагрузке.

Версия для печати Версия для печати

Написать ответ

 
SSD Optimize WordPress UA-18550858-1